«Авиатор»: фанфик на реальность, собранный как пазл

Новинка кинопроката, о которой, пожалуй, стоить написать: уж слишком много шума и даже зрительского негодования вокруг «Авиатора» — фильма Егора Кончаловского по роману Евгения Водолазкина. Хотя для человека вменяемого очевидно, что роман тут по большому счету вовсе не главенствует и читаемый и почитаемый многими писатель Водолазкин выступает в данном случае как один из соавторов сценария, который к его же собственной книге относится так же, как фанфик к канону или как небоскреб, построенный на старинном фундаменте, — к прежнему зданию. Но вменяемость — штука неоднозначная, границы ее размыты.

Книга — о переживаниях человека, родившегося вместе с двадцатым веком и ставшего жертвой эксперимента советских ученых-криоников в конце 1920-х. Он приходит в себя после разморозки в 1999-м и пытается вспомнить запахи и звуки своего детства и юности, свою любовь, свои трагедии. Читатель видит, как именно эпоха меняет людей. А в фильме? В фильме «наши дни» — это 2026-й, и зависимость человека от эпохальных событий уже не так очевидна. Наружу выходит нечто иное.

«Авиатор» — это психоделический компот, создатели которого (а их было несколько, сценарий переписывался много раз), похоже, изначально даже не представляли, в чем они вообще участвуют. Каждый в отдельности уж точно, думаю, не представлял. Все авторы «Авиатора» живут в разных мирах, можно сказать, в разных палатах. Не уверен, что все они вообще когда-либо встречались друг с другом, и смело утверждаю: уже и не встретятся, так как некоторых к моменту выхода фильма на экран нет в живых. Но это последовательное коллективное творчество, как пазл или немного безумное «письмо из Простоквашино» (где каждый что-то дописал от себя), привело к созданию невероятной вселенной, в чем-то схожей с миром психиатрической лечебницы. То есть к правдивому отражению той реальности, в которой мы все с вами находимся в текущей точке времени.

«Авиатор» — это даже не экранизация, это сеанс психотерапии, два часа регрессивного гипноза. Создатели картины явно не ставили перед собой задачу передать сюжет книги или соорудить игровой аттракцион про крионику, любовную драму на фоне фантастики. У них получился чистый метамодерн, где высока амплитуда колебаний между материальным и духовным, прошлым и настоящим, добром и злом, и всё это сливается в единый поток смыслов, где нет культуры высокой и низкой, а есть лишь, в отличие от постмодерна, предложение самостоятельно вычленить эти смыслы и идеи, используя «осциллирующее движение». Эдакий симулякр философа Жана Бодрийяра, где реальность замещается символами и знаками, а граница между правдой и вымыслом, как и между прошлым и будущим, становится неразличимой. По идее, подобное должно быть сложным для восприятия, а кино смотрится на удивление легко. Через полчаса после начала просмотра начинаешь испытывать что-то похожее на восхищение, если абстрагироваться от ожиданий и просто впитывать. Если просто «лечь на кушетку» в кабинете психотерапевта, отдавшись гипнозу, а не рассуждать о методах терапии.

«Знак знака» и «подобие подобия», намеренная подделка, когда зритель ждет простого, понятного и даже знакомого сюжета, пересказа книги и… не получает его, чувствует себя обманутым в своих ожиданиях и представлениях. А ведь пускать пациента по ложным дорожкам, ломать сюжет и смысл, переступать рамки — это и есть главное условие в сей вполне себе терапевтической задаче. Так делал еще Зигмунд Фрейд во время своих психоаналитических сеансов, так писал Жиль Делёз в своих постулатах о трансцендентальности — выходе за пределы привычного чувственного опыта. Но авторитеты от психоанализа работали с единичными пациентами, а создатели «Авиатора» провели сеанс сразу со всей страной. Не припомню в истории кинематографа столь ярко выраженных преднамеренных «подделок». Хочется аплодировать, хочется пересмотреть.

Пациент вполне предсказуемо жалуется: вместо обещанной таблеточки он получил психоанализ, его заставили заглянуть в собственную внутреннюю бездну. Зритель пошел смотреть кино, снятое по знакомой книге, об ужасах Соловецкого лагеря в воспоминаниях Дмитрия Сергеевича Лихачева; пошел, как водится, со своими представлениями об истории XX века, о романтике и переживаниях, припудренных стихами Блока и Бродского, — такой интеллигентный ажур был в мыслях зрителя перед просмотром. А что зритель получил вместо этого? Разрыв шаблона. И встречу с тем, с кем точно встречаться не планировал. С самим собой.

Сюжет перевернут с ног на голову, фразы из книги, уже успевшие стать крылатыми, вложены в уста других героев. «Колбасный» рабочий Зарецкий поет песенку под аккордеон на стихи поэта Серебряного века Ходасевича, а влюбленная парочка на свидании вглядывается в адскую бездну на фоне рисунков с хоругвей XVI века и рассуждает о том, что «Бог сохраняет всё», намекая на самое низменное в человеческой природе: измены, предательство, пошлость. В каждом эпизоде — отступление от оригинала, метафоричность и… терапия. Словно психоаналитик норовит «потыкать палочкой» в самую душу. А это больно. Первичная реакция — бунт, агрессия, отторжение и даже ярость. Хочется кричать: «Избавьте нас от этих встреч с самими собой!» Но встреча неминуема, она уже произошла, если вы посмотрели фильм. Вы уже изменились, и неизбежен инсайт — озарение после сеанса психоанализа. К кому-то это приходит сразу, едва вышел из кинозала. А кого-то инсайты догонят в будущем. Возможно, уже в момент, когда две реальности соединятся — настанет май 2026-го, в котором происходят события «наших дней» «Авиатора». А ведь кто-то посмотрит фильм в этом будущем — впервые — и в разговорах, в отзывах в Сети передаст свои впечатления как привет нам сегодняшним — привет из своей отдельной палаты.

В терапии редкость, когда сеанс гипноза действует мгновенно, тенденция к исцелению намечается лишь с течением времени. Это кино — не сиюминутность, а процесс, и оно совершенно точно способно погрузить зрителя в состояние «перспективного пациента», а о силе его воздействия мы будем судить через месяцы и годы, как после успешного лечения.