«Это серпентарий»: Ирина Слуцкая — о врагах, проблемах с весом, Гуменнике с Петросян и о том, зачем она пошла в депутаты

Двукратный призер Олимпиады Ирина Слуцкая перед стартом российских фигуристов на Играх-2026 — о рисках для Аделии Петросян и Петра Гуменника, возможном возвращении Камилы Валиевой и о том, почему в большом спорте не бывает «друзей». В интервью отделу спорта «Фонтанки» двукратная чемпионка мира также объясняет, зачем пошла в Мосгордуму, как на практике помогает людям и почему ожидания и прогнозы — худшее, что можно навешивать на спортсменов перед Олимпиадой.

На прошлой неделе Ирина Слуцкая приехала в Петербург, где провела открытую встречу и мастер-класс на льду катка у флагштока. Двукратная чемпионка мира говорила о здоровье, борьбе с лишним весом после третьих родов и показала базовые элементы фигурного катания для любителей.

— Вы рассказывали на лекции, что во время спортивной карьеры вздрагивали каждый раз, когда вас заставляли вставать на весы перед тренировкой. Что-то изменилось сейчас?

— Я уже точно не вздрагиваю! Во-первых, для меня это давно в прошлом. А во-вторых, в последние полгода весы меня радуют. Они показывают примерно минус килограмм в месяц. Я, конечно, находилась не в лучшей форме после рождения третьего ребенка. К счастью, современные возможности медицины, современная эндокринология на нашей стороне, я постепенно решаю вопросы своего веса и в целом своего здоровья, сейчас уже практически собой довольна. Мясо, рыба, каши, овощи, плюс спортзал, плюс теннис, плюс лёд, плюс режим, плюс здоровый сон, плюс инъекции тирзепатида. Не стесняюсь об этом говорить, потому что это правда. Без современных препаратов таких результатов я бы не достигла из-за особенностей своего здоровья. Об этом много говорили и писали, я много лет живу с аутоиммунным заболеванием и мне нужна постоянная терапия, которая просто не дает возможности похудеть на одних морально-волевых качествах.

— Но действующих фигуристов все так же взвешивают?

— Так же взвешивают.

— У вас дочь занимается фигурным катанием. Вы с ней как об этом говорите?

— Вы знаете, в её возрасте очень сложно что-то говорить так, чтобы она это приняла. Поэтому она работает со специалистами: нутрициологом и, что важно, с психологом, которые правильно доносят, как есть грамотно, понемножку. И что плюс-минус 100–200 граммов вообще не играют никакой роли, если в целом ты в хорошей форме.

— У спортсменок часто есть две крайности: либо очень сложно держать вес, либо, наоборот, начинается фанатизм и расстройство пищевого поведения. Как объяснить вот эту тонкую грань?

— Я для дочери в первую очередь мама, она меня по-другому воспринимает. Я, конечно, ей говорю, что ты девушка, у тебя должны быть формы, ты красивая, ты «прокачанная», и тебе в принципе не грозит быть полной или непривлекательной. Но она, как все подростки, охотнее слушает людей извне, чем меня.

— А вообще, сильно ли изменились тренировки, подход к тренировочному процессу с тех времён, когда вы сами занимались фигурным катанием?

— У каждого тренера свой подход, свои методики, своя система. Поэтому говорить что-то за всех, наверное, неправильно. Я вижу ровно то же, что и все, — соревнования. Я не бываю на тренировках спортсменов. У каждого тренера есть какие-то свои секреты. Если говорить о том, что очевидно со стороны, то, конечно, добавляются новые возможности для подготовки спортсменов, какие-то «гаджеты». У нас раньше, по сути, только удочка была. А сейчас есть разные аппараты: спиннеры, вестибулярные тренажеры, жилеты для группировки (так называемый жилет Мишина. — Прим. ред.). И сама техника сейчас абсолютно другая. С той техникой, на которой работали мы, прыгать четверные невозможно. Сейчас используется техника преротейшн, когда ты на льду практически докручиваешь обороты, а в воздухе делаешь те же три — но визуально это выглядит как четыре.

— А если говорить про подход к спортсменам? Есть мнение, что современная молодежь более ранимая.

— Мы сейчас не про спортсменов говорим? Спортсмен — это вообще не про ранимость. Спорт — это про выживание. Ты спортсмен. Ты зашёл в систему в ранней юности — и до конца карьеры ты «пашешь». Как и раньше. Болит у тебя что-то или не болит — ты либо работаешь, либо не работаешь. Тренер ругается? Тренер не должен только гладить по головке. У тренера есть цель — вырастить чемпиона. А чемпионы вырастают только из сильных. Не только физически, но и духом.

— А как вы, как мама, на это реагируете, когда тренер что-то сказал, а дочери это не понравилось…

— Я не вмешиваюсь в её тренировочный процесс. Но она и ничего такого не говорит.

— А если бы сказала — что бы вы ответили?

— Тренер прав. Если я как мать скажу, что тренер не прав, ребёнок с этим убеждением придёт на тренировку и будет думать: «Я права, а он нет», даже если вслух ничего не скажет. Такого быть не должно. Тренер априори не может стоять на одной линейке со спортсменом. Я против насилия, против побоев и всего подобного. Но тренер должен быть авторитетом. Я не знаю ни одного тренера, который будет только хвалить, никогда не повысит голос и не вставит иногда жёсткое, не самое лицеприятное слово. Это спорт.

— Елена Вайцеховская написала к двадцатилетию вашей седьмой победы на чемпионате Европы: «Неиссякаемое стремление сделать то, что не мог никто другой, — это тоже про Слуцкую». Вы такой были всегда или этому научили родители, тренеры?

— Мне всегда хотелось оставить свой след в фигурном катании. Мне действительно хотелось сделать что-то первой. Хотелось, чтобы моё имя осталось в истории фигурного катания. И, наверное, у меня это получилось. Сложно сказать, насколько это врожденное, но, сколько я себя помню, мне всегда хотелось быть лидером. А откуда это берётся… Вот откуда? Наверное, никто точно не скажет.

— Может, родители или тренеры «накачивали»?

— Родители «накачивают», наверное, больше уже нынешнее поколение. У нас всё было спокойнее. Моя мама всегда говорила: желающих много, а чемпион один, и нам этот билет, скорее всего, не вытащить. Но, видите, вытащила. Единственное, что мама всегда требовала от меня, — чтобы я работала. Не побед, не медалей. Мама говорила: «Ты ходишь на тренировку, как мы с папой ходим на работу. Ты работаешь там, мы — в другом месте. Не хочешь работать — не ходи». Наверное, именно это мне и было привито с детства: если что-то делаешь — делай по максимуму.

— В последние годы активно обсуждают тему сексуальных домогательств и безопасности в спорте, в том числе в детском. В российском спорте таких историй почти не слышно. Это значит, что у нас меньше проблем или о них просто боятся говорить?

— Я вообще с этой темой никогда не сталкивалась в спорте. И дай бог, чтобы ещё десятилетия, столетия у нас это не развивалось, чтобы спорт оставался чистым и настоящим.

— Вас удивила откровенность мемуаров Габриэлы Пападакис?

— Я их не читала.

— Но заголовки про выкидыш на льду вы видели?

— Заголовки я, конечно, видела, но даже не вникала. Мне это неинтересно. У всех в жизни что-то случается. Жизнь — она такая. И люди разные, и каждый напоминает о себе по-разному. Кто-то продолжает работать, а кто-то — рассказывает про свой «шок-контент».

— Какое значение для вас имело соперничество с Марией Бутырской, американками Мишель Кван и Сарой Хьюз? Помогали ли они вам расти?

— Конечно. Но с Сарой Хьюз мы, по сути, никогда не были соперницами. Единственный старт, который она выиграла, — это Олимпиада. Ни на каких других соревнованиях она ни у меня, ни у Мишель Кван не выигрывала. Мы тогда всё записывали на кассеты. Мама записывала все выступления. Я приезжала домой после соревнований, включала видео и по многу раз пересматривала: что делают мои соперницы, какие элементы у них получаются лучше, чем у меня. Брала это на заметку и старалась сделать лучше, чем они. Я вообще не умела выступать без конкуренции. Виктор Иванович Аниканов (врач нашей сборной, его, к сожалению, уже нет с нами) всегда говорил: «Слуцкая хорошо выступает тогда, когда есть серьёзная конкуренция».

— То есть вам всегда нужен был вызов?

— Да. Чтобы прямо кровь кипела! Я, конечно, в любом случае не позволяла себе расслабляться — в наше время это было невозможно. Мы катали три программы: короткую, произвольную и ещё одну. Если в первой программе ошибся — ты уже никуда не дотянешь. Поэтому расслабляться было нельзя. Но по-настоящему мощно получалось именно тогда, когда была конкуренция.

— Вы говорили про Сару Хьюз, что «олимпийское золото должно быть выстрадано, а она об этом не догадывается». Получается, она победила незаслуженно?

— Мы эту тему уже много раз обсуждали, поэтому снова к ней возвращаться я не вижу смысла. Можно разложить технику, можно разложить артистизм. Можно вспомнить, за что у меня сняли четыре десятых — притом что я не падала, а четыре десятых в те годы фактически равнялись падению. Можно рассуждать долго, но, если честно, уже не хочется.

— Вы с ней общались после этого?

— Да, мы много лет работали в одном туре.

— Какие у вас были отношения?

— Абсолютно рабочие. А как может быть иначе? Это же не она принимала судейские решения. Она вышла, откаталась в меру своих возможностей — молодец. Нормальная девочка. Сражаться нужно на льду. А за бортом у всех обычная жизнь. С Мишель Кван у нас вообще прекрасные отношения — мы какое-то время переписывались в соцсетях, до сих пор друг другу ставим лайки. Судьба распорядилась так, как распорядилась. Значит, надо это принять и идти дальше. Всегда нужно оставаться человеком.

— Вы говорили, что рады возвращению Камилы Валиевой после дисквалификации. При этом есть мнение, в том числе среди ваших коллег, что ей вряд ли уже что-то светит: девушки после переходного возраста уже не способны делать ультра-си-элементы, которые делают более юные, более тоненькие и легкие.

— Восстановить ультра-си, если они уже у спортсмена есть, если они выучены, гораздо проще, чем их поставить с нуля. Это вопрос не возраста, а в первую очередь техники. Я уже говорила о преротации, это совершенно определенная техническая база. Действительно, если в юном возрасте она не наработана, то в более старшем поставить её будет крайне сложно. Но когда эта база есть, есть техника, умение и навык, то при желании восстановить всё можно очень быстро, что мы и видим на примере Валиевой. Поэтому я считаю, что она не просто конкурентоспособна — она красотка.

— Это бесспорно, что она красотка.

— Мне кажется, у неё всё получится. Не знаю, мне она просто очень импонирует — и как спортсмен, и как человек. Она не раз участвовала в моих шоу. Знаете, в ней есть ощущение благородства, какой-то внутренний полёт. У неё есть опыт выступлений на крупных стартах. И очень важно, что все эти годы дисквалификации она продолжала тренироваться, продолжала выступать. Она не растеряла чувство публики, чувство волнения, радость исполнения элементов перед зрителями. Она сейчас прекрасно выглядит. Мне кажется, она всё может.

— Как вам её выступление на прыжковом чемпионате России? Все-таки от неё ждали большего, чем шестое место.

— Самое страшное — оправдывать чьи-то ожидания. На это вообще нельзя ориентироваться. Нужно делать своё дело. Мария Бутырская в 26 лет впервые вышла на взрослую мировую арену и в 27 лет прыгала тройной аксель — и никакой возраст ей не мешал. А потом у нас появились соцсети, и у людей языки развязались, каждый стал авторитетно судить, за кого-то что-то решать. То возраст не тот, то фигура не та. Объективно: сильная спортсменка, у которой есть всё — и физика, и красота, и владение коньком. А чемпионство — это совокупность всего этого. Ей всего 19. У неё карьера, можно сказать, ещё даже не началась. Дальше всё будет зависеть только от её внутреннего желания и способности преодолевать препятствия. Дай бог — без травм, без болезней. Дисквалификация — это морально тяжело, это сложно. Но это не травма, после которой всё ломается.

— Вы советовали Аделии Петросян и Петру Гуменнику быть готовыми к любым провокациям на Олимпиаде. Почему вы думаете, что эти провокации возможны?

— Я не говорю, что они будут. Но и в наше время были разные истории. Когда вдруг ни с того ни с сего, посреди дня, тебя берут на допинг-тест. Например, в 2000 году в Ницце я пошла погулять, а меня в коридоре поймали, завели в номер и заставили сдавать допинг. За день до соревнований. Кто-то может на это спокойно отреагировать, а для кого-то это стресс. Я надеюсь, что взрослые люди подготовили ребят. Потому что может произойти всё, что угодно. Журналисты могут какую-нибудь гадость в спину бросить. Коллеги-фигуристы могут что-то сказать. Мы же видели, что было на Олимпиаде, когда история с Камилой произошла, как коллеги высказывались. Мы видим и в других видах спорта, что люди позволяют себе не поздравлять победителей, не вставать рядом на пьедестале, не пожать руку, демонстративно уйти. Пётр и Аделия — культурные, воспитанные люди. Для них такие вещи могут восприниматься очень болезненно. Конечно, я надеюсь, что всё пройдёт ровно. Но исключить такое, к сожалению, нельзя.

— Вы ещё сказали фразу: «Это серпентарий». То есть друзей нет, кругом враги?

— В спорте вообще друзей мало. Это соперничество, а не дружба по своей природе. И я не думаю, что все будут рады видеть сильного спортсмена из России.

— Какие шансы у Петросян и Гуменника?

— Я не оракул, я не могу делать прогнозы, я не знаю, кто судьи, какие судьи. Наша задача — не прогнозировать, а болеть за них, поддерживать. Их задача — хорошо кататься. Вот и всё.

— А если говорить конкретно про Гуменника — будут ли у него шансы в противостоянии с Ильёй Малининым?

— Шансы есть всегда. Главное — их использовать.

— Какой бы вы совет дали ему конкретно?

— Делать всё, что он умеет делать.

— Вы как-то сказали: «Нас так воспитывали — мы катались за страну, за Родину». А нейтральный статус для вас — это компромисс или предательство?

— Я прошла этот путь и знаю, что такое Олимпийские игры. Знаю, как к ним идут. Важно, чтобы наши спортсмены были на мировой арене. И я знаю, что эти ребята — россияне, и они защищают нашу страну.

— Вы работали в Мособлдуме, теперь в Мосгордуме. Зачем вам это? Что именно вас туда привело?

— Мне нравится. Я получаю огромное удовольствие, развиваюсь, помогаю людям, решаю интересные вопросы.

— Часто ли к вам обращаются?

— Практически каждый день.

— С какими вопросами?

— С самыми разными. На последнем приёме был вопрос по недвижимости — по квартирам. Был вопрос по детской игровой площадке, которую хотят перенести, чтобы сделать парковку. Были вопросы по парковым зонам, по уборке снега с крыш, жалобы на управляющие компании.

— Насколько часто вам удается помочь людям?

— Порядка 90% вопросов мы решаем.

— Это высокий процент.

— Люди в основном приходят с решаемыми вопросами. Иногда достаточно просто позвонить в управляющую компанию и сказать: «Обратите внимание на такой-то адрес, есть такая-то жалоба». И на следующий день идут и исправляют. Всё, что, условно говоря, «под ногами» — почему нет? Кто-то приходит и говорит: «Я не могу попасть в поликлинику». Мы делаем депутатский запрос, разбираемся. Иногда приходит чёткий ответ: поликлиника переполнена, автоматически прикрепляют к другой. Иногда мы просто письменно объясняем ситуацию: если кто-то открепится, вы будете первыми в очереди.

Бывают более сложные вопросы, где максимум, что мы можем, — направить депутатский запрос и честно объяснить, почему вопрос не решается.

Часто просто сидишь и объясняешь людям, как всё работает: например, как прикрепиться к школе, куда идти, в какой последовательности. Кому-то расписываем дорожную карту — по шагам, что и как нужно сделать, чтобы решить вопрос.

— Вы лично настолько глубоко погружаетесь в каждую проблему?

— А как по-другому? Я не смогу помочь человеку, если не вникну в то, о чём идёт речь.

— Александр Тихонов, наш прославленный биатлонист, считает, что спортсменам в парламентах и вообще в политике делать нечего. Как вы можете на это ответить?

— Я работаю в комиссии по спорту. Я в своей стезе, я прекрасно ориентируюсь в том, что нужно профессиональным спортсменам. Но мы занимаемся не только вопросами профессионального спорта, но и любительским, «дворовым». Буквально на одном из последних приёмов были взрослые мужчины, которые уже много лет играют в парке в хоккей. И они говорят: нам теперь не дают время на льду. Они 20 лет там играли! Пожалуйста. Обратились к директору парка, попросили: давайте попробуем решить этот вопрос. Если люди хотят играть — почему нет? Это тоже спорт!

Сейчас очень много ребят после СВО приходят с травмами, с ампутациями. Им нужны специальные спортивные объекты. И мы можем их вопросы, их проблемы, их запросы более коротким путём донести до руководства. У меня третье образование — социология, государственное и муниципальное управление. Мне кажется, у меня есть все шансы нормально в этих вопросах разбираться.

— Ваше имя, регалии помогают решать такие вопросы быстрее?

— Наверное, нет. Скорее, это привлекает людей — им кажется, что я сейчас «ногой дверь открою». Но это не так. Так сейчас вопросы не решаются, мы не в 90-х. Есть определённая стратегия действий: что мы должны сделать и как, чтобы вопрос действительно решился. Сейчас всё официально. Даже подача заявлений — либо на приёме, либо через электронную приёмную. Всё должно быть оформлено. Поэтому «звонок другу» — это не моя история.